«Нескучный русский»
Язык и его функции. Выпуск 250
Вопрос-ответ

В толковом словаре Даля, в определении слова жеребий есть такой момент: "народ мечет жеребий медною монеткой, помечая ее зубами, или конаясь по веревке; грош этот, голыш или чем мечут жеребий, назыв. жеребейка жен.", помечая ее зубами означает, что монетку кусали, или выпиливали на ней зубу на подобии шестеренки?

Иметь ввиду?

"Совершенно не обязательно", "абсолютно не нужный" – правильно?

  1. Главная
  2. Новости

Дитя добра и света

Биба, Сашура и злой Вавилка

Всегда интересно узнать, как взрослеет и формируется талант, какие слагаемые нужны для его появления. Благодаря воспоминаниям М.А. Бекетовой, тетки поэта, можно заметить, что основные черты характера Саши Блока проявились довольно четко уже в раннем детстве под влиянием того благотворного окружения, в котором находился ребенок. Все, кто был вхож в семью и близко общался с Бекетовыми, отмечали особенную связь между матерью и сыном. От неё он унаследовал особую восприимчивость и впечатлительность, умение предвидеть и предчувствовать, понимать прекрасное, ценить художественное слово. Мама привила ему вкус к хорошей поэзии, поддерживала его в первых стихотворных опытах. Они чувствовали и понимали друг друга так, как будто были единым целым. Недаром Блок говорил: «Мы с мамой — почти одно и то же…».

Повезло будущему поэту и с няней. Сама аккуратная, спокойная, терпеливая и заботливая, няня Соня и Сашу учила выдержке и послушанию. Она много читала ребенку и делала это талантливо, играла с ним, развивала и воспитывала с большой любовью. И тетки поэта, обладающие отменным литературным вкусом и настоящим писательским дарованием, и бабушка, талантливая переводчица, и дед-профессор, передавший внуку свою страсть к путешествиям, – все эти удивительные взрослые обожали малыша. И как было его не любить: умный, живой, с ангельским личиком. «В раннем детстве, так лет до трех, все звали Сашу Бибой. Это название, конечно, придумала его мать. По общему приговору родных и друзей Биба был очаровательное дитя», - вспоминает М.А. Бекетова. Русые кудри, нежный румянец на лице, кружевной воротник в виде пелеринки – настоящий «маркиз в пудромантеле».

А. Блок с матерью. А. Блок в детстве.
Фото из инстаграма blok_museum

Когда ребенок шалил и сердился, не в состоянии совладать со своими эмоциями, мама находила к нему особый подход, не позволявший закрепляться негативным чертам характера: она делала вид, что некий злой Вавилка пришел и подменил её любимого Сашуру. «Уходи, Вавилка, уходи!» - приговаривала она и просила Вавилку позвать хорошего и послушного мальчика. «Вавилка» подхватывал игру: через несколько минут в комнату вбегал ласковый Сашенька и бросался к матери на шею.

 

Сашура и кроша

В воспоминаниях друзей и родных Александра Андреевна, мама поэта, предстает как хрупкое и весьма впечатлительное создание. Сын очень нежно относился к матери, беспокоился о ее здоровье и эмоциональном состоянии и, будучи сам совсем еще ребенком, видел в матери беззащитное дитя, нуждающееся в покровительстве. Удивительно, какие трогательные посвящения писал восьмилетний автор в своих детских рукотворных альбомах, адресованных маме: «Для моей крошечки», «Для моей маленькой кроши».

Это трепетное отношение не исчезало с годами. В возрасте 11,5 лет Блок, находясь в разлуке с матерью, пишет ей: «Сегодня утром мне как-то замечательно весело, несмотря на дурную погоду. Пожалуйста, моя капелька, не беспокойся о моем ухе. Ничего дурного нет и быть не может. Ты послала просто ужас какое отчаянное письмо. Писем твоих у меня в кармане накопилось целых три. <…> Я соскучился о III классе, о тебе, о Францике и еще о многих вещах, оставшихся в Петербурге… Прощай, моя милая крошка, Господь с тобой. Мама, дорогая, приезжай, как только можешь скорее. Твой Сашура».

Важно и то, что первые литературные опыты сына не подвергались уничижительной критике, не пресекались, а поощрялись матерью. Детский журнал «Корабль», а позже и «Вестник», создаваемый Блоком в течение нескольких лет, сохранили его разножанровые литературные опыты: заметки, шарады, ребусы, прозаические и поэтические произведения, и мать была не только добрым советчиком, но и честным редактором и цензором детского и юношеского журнала. Кроме того, она выступала режиссером домашних театральных постановок, в которых Блок (наряду с другими молодыми актерами из числа соседей и членов семьи) оттачивал своё актерское и декламационное мастерство.

И в юности – неспокойном и мятежном времени – связь матери и сына не ослабевает, а, наоборот, крепнет. Блок посвящает матери несколько стихотворений, удивительных по своей тональности. В них и трагическая двойственность, и вечная близость жизни и смерти, реального и несказанного, и тревожные предчувствия, и желание утешить.

Друг, посмотри, как в равнине небесной
Дымные тучки плывут под луной,
Видишь, прорезал эфир бестелесный
Свет её бледный, бездушный, пустой?

Полно смотреть в это звёздное море,
Полно стремиться к холодной луне!
Мало ли счастья в житейском просторе?
Мало ли жару в сердечном огне?

Месяц холодный тебе не ответит,
Звёзд отдалённых достигнуть нет сил...
Холод могильный везде тебя встретит
В дальней стране безотрадных светил...
Июль 1898 г.
Эта тревога друг за друга, увы небезосновательная, не оставляла их вплоть до последних дней.

 

«Я и молод, и свеж, и влюблен»

Интеллектуальная, творческая, наполненная любовью среда, в которой формировался Блок как личность, не могла не отразиться на его характере и жизненных устремлениях. Юношеские поиски себя, собственного пути – это в блоковском случае не просто осмысление, а еще и способ проверить себя на практике: есть желание – дерзай. Нравится играть в театре и декламировать? Пожалуйста, пробуй свои силы! Все только рады подключиться и в прямом смысле слова подыграть. Мастерили вместе декорации, шили костюмы, создавали необходимый антураж. В воспоминаниях М.А. Бекетовой есть описание забавного эпизода, связанного с домашней постановкой отрывка из «Ромео и Джульетты». Юный Саша Блок, конечно же, Ромео. На импровизированном балконе такая же импровизированная Джульетта. Ночной сад – декорации. Луна – осветительный прибор. Всё внимание сосредоточено на Саше, который в великолепном костюме, сооруженном изобретательной бабушкой, читает свой страстный монолог. И вдруг из глубины ночного сада появляется дворовая собака Арапка, виляет хвостом и устремляется к своему всегдашнему товарищу по играм. И не понять ей, что это не Саша, а Ромео, и не до игр ему сейчас. Комичность ситуации свела на нет всю торжественность момента. Публика не удерживается от смеха. Саша в гневе убегает, и никакими силами не заставить его сыграть все заново. Волшебство нарушено.

Зато постановка «Гамлета» стала судьбоносным событием для Блока. Там волшебное и реальное соединились, и возникла Она – Офелия, Любовь. Всем известен снимок, на котором Любочка Менделеева в костюме, увитом цветами. Но не менее прекрасен и Саша Блок в костюме принца. Вот он у ног королевы.

Александр Блок в роли Гамлета, 18 лет. Боблово, 1898 г.
Фото: persons-info.com/persons/BLOK_Aleksandr_Aleksandrovich

Блок женился в 1903 году и взял в жены Любовь. Сила чувств была так велика, что не иссякла с годами, несмотря на драмы, а на заре породила великолепный цикл стихов о Прекрасной Даме. В нем вырисовывается особенный поэтический мир, многокрасочный, полный реальной и несказанной красоты, переживаний первой сильной любви. В нем и печаль, и восторг, и надежды, и предчувствия… Сборник принес широкую известность и привлек всеобщее внимание к автору и его музе, с которыми все мечтали познакомиться. Андрей Белый (он же Борис Бугаев), позднее сыгравший свою жестокую роль в семейной драме Блоков, так вспоминает встречу с молодой четой: «Когда я вошёл в переднюю, то увидел молодого человека, очень статного, высокого, широкоплечего, с тонкой талией, в студенческом сюртуке. Это был А. А. Блок с Любовью Дмитриевной… Вместе они составляли прекрасную пару и очень подходили друг к другу: оба весёлые, нарядные, изящные… Упругость и твёрдая сдержанность всех движений Блока несколько контрастировали с застенчиво-улыбающимся лицом и большими, прекрасными голубыми глазами. Это был петербуржец, реалист-скептик, где-то грустно вздохнувший, но на этот вздох натянувший свою улыбку, очень добрую и снисходительную…»

Александр Блок и его жена Любовь Дмитриевна Менделеева, 1903 г.
Фото: persons-info.com/persons/BLOK_Aleksandr_Aleksandrovich

Они притягивали к себе, как магнит. Страсти кипели нешуточные и в самой семье, и вокруг нее. Это мучило, но в то же время заставляло сознание и душу пребывать в состоянии высшей наэлектризованности. «Личная жизнь, сопровождаемая острыми переживаниями романического и мистического характера, овладела всем его существом, а переживания эти выявлялись в приливах творчества, сила которых поражает своей напряженностью. То была пора цветения его лирики и расцвета его красоты», – вспоминает М.А. Бекетова этот период в жизни племянника. Кстати, эта особенная красота лица, античные черты которого притягивали взоры, вкупе со стройной фигурой, высоким ростом, манерой двигаться производили впечатление не только на женщин, но и на мужчин. Тетка поэта приводит в своих мемуарах «характерный анекдот, случившийся на каком-то родственном собрании»: один из друзей дома Бекетовых, давно не бывавший у них в гостях, был поражен тем, как стал выглядеть молодой Блок, и не смог сдержать своих эмоций. «Это ваш сын?» - на всякий случай уточнил он у Александры Андреевны и, получив утвердительный ответ, искренне воскликнул: «Несчастные петербургские женщины!». М.А. Бекетова и сама не может скрыть восхищения: «Саша был в то время действительно очень хорош. Красота его черт в соединении с матовым цветом лица, блистающего свежестью, еще более оттенялась пышными золотыми кудрями. Светлые глаза, уже подернутые мечтательной грустью, по временам сияли чисто детским весельем. Держался он очень прямо и был несколько неподвижен, особенно в обществе старших. На многих портретах он кажется брюнетом, на самом же деле он был настоящий блондин с очень белой кожей и зеленоватыми глазами. Его брови и длинные ресницы были того же цвета, как волосы, которые с годами значительно потемнели и приняли пепельный оттенок. Прибавлю, что облик его был исполнен врожденного изящества и благородства и вполне соответствовал его духовному содержанию и характеру». Идеальный портрет поэта. Точнее, портрет идеального поэта.

Александр Блок, 1907 г.
Фото: persons-info.com/persons/BLOK_Aleksandr_Aleksandrovich

 

«Простим угрюмство…»

Жизнь – безжалостный художник, нанесший свои штрихи на этот замечательный портрет. Но образ если и утратил юношескую нежность, то со временем обрел иные, еще более притягательные черты. Казалось, та тайна, которую провидел только Поэт, проступала во всем его облике и отличала его в круге других талантливых символистов. «Среди этих лиц, сосредоточенных в одной черте устремленности и страстного порыва, лицо Александра Блока выделяется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная греческая маска. Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса, в которую вправлены бледные глаза из прозрачного тусклого камня. Мраморным холодом веет от этого лица», — описывал Блока Максимилиан Волошин. Зинаида Гиппиус увидела в этих чертах не холодность, а правдивость и серьёзность, более того, беззащитность: «Из Блока смотрел ребёнок задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте». И это довольно точное замечание. Ведь талант такого уровня по большому счету всегда одинок.

Тема двоемирия у Блока развивается в контексте поиска своего места меж двух антагонистических миров – реального, грубого, низкого и ирреального, прекрасного, возвышенного. Поэт принадлежит обоим мирам и не принадлежит ни одному. В этом особый трагизм, ибо пространство междумирия, в котором он пребывает, - место, где не на кого опереться. Пространство избранных одиночек. Блок нашел в этом междумирии похожего на него человека. Художника Михаила Врубеля.

 «Оба они были особенные. Оба они имели свой самобытный, присущий только им стиль и способ выражения. Часто бывает, что особо схожие по внутреннему содержанию люди между собой не встречаются. Так, Врубель не встречался с Блоком – просто они совершали земной путь каждый по своей тропе. Но с этой тропы каждый из них видел чудесные дали, и в этих далях было так много подобного. <…> Академические круги не только ненавидели Врубеля, но и чуждались Блока, настолько их самобытное творчество было чуждо академической рутине», - вспоминает Н. Рерих в книге «Художники жизни». Но сходство не только в этом. Была одна очень сложная и глубокая тема, которая интересовала обоих, - Демон. Врубелевская демониана наиболее полно реализована в знаменитом триптихе» «Демон сидящий», «Летящий Демон» и «Демон поверженный», но сколько было набросков, переделок, поисков, отнявших у художника жизненные силы. У Блока те же поиски способов выразить несказа′нное в стихотворной форме, те же попытки понять, разгадать образ, символизирующий тотальное одиночество. «Демон – Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всём том Дух властный и величавый», - так считал Врубель. Мысль эта созвучна блоковскому пониманию трагизма творческого пути, более того, в одном из писем поэт признавался матери: «Врубель мне близок жизненно» и даже находил, что они похожи внешне.

М. А. Врубель. Автопортрет. 1904–1905. Фото: wroubel.ru/self_portraits
А.А. Блок. Портрет. Фото: cult-and-art.net/art/136004-nebesnaja_genetika_i_

Отрешенность на лице – это еще и символ постоянной внутренней работы мысли. Евгений Замятин вспоминал, как, встретив Блока, увидел сначала внешнее - бесконечно усталого человека, с лицом, «потемневшим от какого-то сурового ветра, запертым на замок», но уже через минуту – «сквозь металл, из-под забрала - улыбка, совсем детская, голубая». И в этом весь Блок.

Замятин приводит характерное описание того, как воспринимали Блока собратья по перу: «Я помню отчетливо: Блок на каком-то возвышении, на кафедре – хотя знаю, никакой кафедры там не могло быть – но Блок все же был на возвышении, отдельно от всех. И помню: сразу же – стена между ним и всеми остальными, и за стеною – слышная ему одному и никому больше – варварская музыка пожаров, дымов, стихий». Порой одно его присутствие, даже молчаливое, производило на окружающих неизгладимое впечатление. Хотелось приобщиться к этому погруженному, наполненному глубинным смыслом молчанию и не прерывать его ни звуком, ни жестом.

Корней Чуковский оправдывал внешнюю закрытость Блока его нетерпимостью к пошлости, вранью, глупости и спеси человеческой, стадности черни, губящей все возвышенное. Эта чернь, по мнению Блока, не способна понимать прекрасное, именно она когда-то погубила Пушкина, и потому с ней никакого компромисса быть не может. Еще в юношеской анкете, отвечая на вопросы, Блок пишет: «Что я больше всего ненавижу - цинизм. Мой девиз – “Пусть чернь слепая суетится,/ Не нам бессильной подражать”». Интересно, что в этой цитате из стихотворения Пушкина подменено прилагательное, ибо в оригинале так: «Не нам безумной подражать». Но как важна эта оговорка в контексте творчества: для Пушкина чернь безумна, а безумцы опасны, для Блока же чернь бессильна. И в качестве доказательства – маска неприступности на лице, холодность и строгость. Но для тех, кто способен видеть и понимать прекрасное, поэт представал в ином свете.

«Мне часто приходилось читать, что лицо у Блока было неподвижное. Многим оно казалось окаменелым, похожим на маску, но я, вглядываясь в него изо дня в день, не мог не заметить, что, напротив, оно всегда было в сильном, еле уловимом движении, - пишет Чуковский. – Что-то вечно зыбилось и дрожало возле рта, под глазами, как бы втягивало в себя впечатления. Его спокойствие было кажущимся. Тому, кто долго и любовно всматривался в его лицо, становилось ясно, что это лицо человека чрезмерно впечатлительного, переживающего каждое впечатление как боль или радость».

А.А. Блок. 1921 г. Фотография М. Наппельбаума.
Источник: kir-bor.livejournal.com

В нескольких текстах Блок, который всё о себе знает, набрасывает поэтический автопортрет: «Мой голос глух, мой волос сед./ Черты до ужаса недвижны» (1902), «Лик мой строг» (1907), «Я холоден, замкнут и сух» (1916). Но в стихотворении «О, я хочу безумно жить» (1914) он открывает другое своё лицо, истинное:

О, я хочу безумно жить:
Всё сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!
Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, –
Быть может, юноша весёлый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!

Вот он – тот любящий и любимый мальчик, в котором души не чаяла семья. Он никуда не делся. Он только был занят очень сложной и строгой работой демиурга: создавал космически прекрасный поэтический мир. Его портрет – в его лирике. «Дитя добра и света» никуда не исчезло, просто, чтобы его видеть, надо очень сильно любить.

 

Автор: Тамара Скок

Проверка слова Все сервисы
  • ЖУРНАЛ «РУССКИЙ МИР.RU»
  • Фонд Русский мир
  • Грамота ру
  • День словаря
  • Словари 21 века