Что такое Россия, в чем её феномен? Этим вопросом в разное время задавались великие умы в попытке найти определение особому пути развития нашей страны. Сто лет назад возникла теория евразийства, целью которой стало осмысление предназначения России.
Публикация создана в рамках совместного проекта порталов «Современный русский» и «Евразия сегодня», приуроченного к 25-летию создания Евразийской медиагруппы. Проект «На языке добра» посвящен людям, оказавшим большое влияние на формирование единого евразийского социокультурного пространства.
Сто лет назад в среде российских ученых, эмигрировавших за границу, возникло научное течение, целью которого стало переосмысление роли России в мировой истории. Теория евразийства вскоре сумела обзавестись множеством последователей, поскольку содержала положения, близкие мыслящим людям, неравнодушным к судьбе России, и обрела свое воплощение в научных трудах, публицистике и искусстве.
Идея самоопределения России, что называется, давно витала в воздухе. Сначала поддерживающая славянофильство российская интеллигенция призывала обратиться к народным корням, дабы определить назначение России. Затем Н. Карамзин и В. Ключевский в своих трудах высказали мысли об особом пути нашей страны, о необходимости осознания национального и культурного «самостоянья» (выражение А. С. Пушкина) народов, её населяющих. Эталонный «русский европеец» Николай Карамзин писал в журнале «Вестник Европы»: «Я не смею думать, чтобы у нас в России было немного патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут. <…> почувствуем же все благодеяния судьбы в рассуждении народа российского; станем смело наряду с другими, скажем ясно имя свое и повторим его с благородною гордостию» (Н. М. Карамзин «О любви к отечеству и народной гордости», 1802). Удивительно, но даже ярый западник П. Я. Чаадаев указывал на Карамзина как на образец для подражания в деле любви к своей истории и стране: «Какая была возвышенность в этой душе, какая теплота в этом сердце! Как здраво, как толково любил он свое Отечество! Как простодушно любовался он его огромностию, и как хорошо разумел, что весь смысл России заключается в этой огромности! Живописность его пера необычайна: в истории же России это главное дело; мысль разрушила бы нашу историю, кистью одною можно ее создать» (Чаадаев П. Я. Письмо А. И. Тургеневу. 1838).
Василий Ключевский от живописания российской истории был далек. Свидетели отмечали его пессимистический и в чем-то даже саркастический стиль изложения фактов. Путем логических умозаключений исследователь пришел к выводу о том, что территориальное положение России определяет как её собственный путь, так и историю развития соседних стран и народов: «Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времен падения Римской империи». Территории эти и привлекали соседей России, и пугали: «Столь несоизмеримые исторические величины, как Россия и Западная Европа, стали не только соседками, но и соперницами, вошли в разнообразные прямые соприкосновения и даже вступили в столкновения; по крайней мере, одна вовсе не была расположена щадить другую». Россия же не только в роли жертвы себя видеть не желала, но и, с точки зрения Ключевского, стала защитницей Европы от нашествия племен завоевателей, так что благополучием своим европейские страны обязаны именно России: «Если представить себе, сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, науках и искусствах»; «Мы отвели и от Западной Европы и вынесли на своих плечах ряд нашествий, угрожавших миру порабощением, начиная с Батыя и кончая Наполеоном I, а Европа смотрела на Россию, как на переднюю Азию, как на врага европейской свободы… продолжала видеть в нас представителей монгольской косности, каких-то навязанных приемышей культурного мира».
Именно это нежелание видеть страну на периферии истории и заставило разработчиков теории евразийства пересмотреть роль России на мировой арене. По их мнению, следовало наконец обратить внимание на Россию как на отдельную цивилизацию, не примыкающую ни к Востоку, ни к Западу, идущую своим путем и имеющую собственные стратегические цели. Сторонники евразийства, чтобы вывести формулу для дальнейшего благополучного развития страны, считали необходимым учитывать и «огромности» России, и многовековое соседство проживающих в ней разных народов, и наличие у них общих нравственных и культурных устоев и ценностей.
Теорией евразийства занимались люди, чей творческий и интеллектуальный потенциал вызывал уважение в мировой научной и культурной среде. Но основным их мотивом все же следует считать любовь к России, внимание к её прошлому и озабоченность будущим. Находясь за границей, русские ученые горячо переживали происходящее в России. Они видели, что революционное правительство новой страны, к сожалению, по-прежнему держит курс на европеизацию и озабочено техническим переоснащением государства, игнорируя при этом глубинные потребности России в самоидентификации.
Одним из основоположников евразийства является князь Николай Трубецкой, лингвист, этнограф, философ, публицист и историк, который после эмиграции в Болгарию преподавал в Софийском университете и создал там сочинение «Европа и человечество». Во время обсуждения этой публикации на семинаре, в котором участвовали музыковед и писатель Петр Сувчинский, богослов, философ и историк Георгий Флоровский, географ, экономист и культуролог Петр Савицкий, и родилась идея евразийства. Основные положения этой идеологии были изложены в статьях указанных выше авторов в сборнике «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» (София, 1921).
Трубецкой Н. С. в своей работе «Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» заявлял, что евразийский мир является самодостаточным замкнутым и законченным пространством, географическим, хозяйственным и этническим целым, которое в равной степени отличается и от Европы, и от Азии. Он утверждал, что это самобытное единство самой природой указано народам, обитающим на территории Евразии, а потому совершенно очевидно, что им нужно «создавать свои национальные культуры в совместной работе друг с другом».
Большую роль в этом объединении сыграло, по мнению Н. Трубецкого, государственное объединение Евразии, осуществленное Чингисханом: «Носителями общеевразийской государственности сначала были туранские кочевники. Затем, в связи с вырождением государственного пафоса этих туранцев и с ростом национально-религиозного подъема русского племени, общеевразийская государственность из рук туранцев перешла к русским, которые сделались ее преемниками и носителями».
С точки зрения Трубецкого, Россия-Евразия, получившая возможность «стать самодовлеющей культурной, политической и экономической областью и развивать своеобразную евразийскую культуру», этой возможностью не воспользовалась, поскольку ошибочно стремилась к европеизации. Желая освоить технические преимущества соседней Европы, правители России, по мнению Н. Трубецкого, не учли разность культур и менталитетов народов, они «увлеклись самим процессом заимствования, прельстились самой европейской цивилизацией, возгорелись тщеславным желанием сделать из России державу, внешне совершенно подобную европейским государствам, и стать самим на равную ногу с правителями наиболее крупных европейских держав. А благодаря этому … Россия постепенно становилась провинцией европейской цивилизации, и империализм этой цивилизации стал делать в России все большие и большие успехи. Вместо техники русские стали заимствовать европейский образ мысли, рассчитанный на совершенно иной психологический тип людей. Русский человек перестал быть самим собой, но не стал и европейцем, а просто изуродовался. Вследствие этого изуродовались и все внутренние отношения между русскими, появились глубокие пропасти, отделяющие одних русских от других, порвались социальные связи. Двухвековой режим антинациональной монархии, восстановившей против себя все слои населения, привел к революции. Но революция не изменила сути дела, ибо элементы, вставшие у власти после революции, сами оказались зараженными теми же ядами европейской цивилизации и, насаждая в России мировоззрение, выросшее на почве европеизма и европейской цивилизации, явились орудием империализма европейской культуры, ошибочно принимаемой ими за культуру "человечества". Таким образом, Россия и после революции не стала сама собой, не освободилась из-под духовного ига европейской культуры и не может свободно творить свою собственную национальную культуру, основанную на психологическом укладе русского, евразийского, а не общеевропейского человека. Задача России в будущем состоит в том, чтобы осознать наконец свою подлинную природу и вернуться к выполнению своих собственных исторических задач».
П. Савицкий, еще один идеолог евразийства, в работе «Поворот к Востоку», рассуждая об амбивалентной природе России, замечал, что «в процессе войны и революции “европейскость” России пала, как падает с лица маска. И … мы увидали Россию двуликой… Одним лицом она обращена в Европу, как европейская страна; как Франция 1793 года, она несет Европе “новое слово” — на этот раз новое слово “пролетарской революции”… Но другим ликом она отвернулась от Европы к Востоку... Но сама Россия не есть ли уже “Восток”? Много ли найдется на Руси людей, в чьих жилах не течет хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени? В русских простонародных массах заметно некоторое симпатическое влечение к простонародным массам Востока, и в органическом братании православного с кочевником или парием Азии Россия поистине является православно-мусульманской, православно-буддистской страной».
Но то, что в «русских простонародных массах» воспринималось органично, было, по мнению евразийцев, совсем не по нутру русскому интеллигенту, ориентированному на Запад. Писатель Петр Сувчинский в статье «Сила слабых» с горечью замечал: «Русская интеллигенция издавна привыкла воспринимать европейскую культуру не в сознании равенства, а в убеждении ее превосходства, обязательности, исключительности и правоты. Эта робость и подчиненность безусловно коренится в самом существе русской природы: если уж признать себя неравным, допустить над собой чье-либо превосходство - то необходимо и подчиниться, смириться, малодушно отречься от своего. Это своего рода послушничество, даже самопредательство… Развивая в себе гений всечеловеческого идейного вместительства, русская интеллигенция тем самым совмещала, вбирала в свое сознание, до полного сродства с ними, все разновидности чужих европейских культур, в ущерб самораскрытию и утверждению собственной. Вследствие этого русская интеллигенция оказалась интернационально просвещена, но обезличена».
Больше всего Петр Сувчинский сокрушался, что свергнувший монархическое иго русский народ вновь ошибся и «в своем искании сознательной истины, по привычной подчиненности отдал свою судьбу, поверг себя в рабство еще раз, новой диктатуре той же интеллигенции, но наиболее страшной и властной ее части, не сознательно-идейной, а фанатически-волевой… Эта воля - жгучая, жестокая, мстительная, не знающая удержу, ныне схватила в свои тиски потерявшие свою звезду народные массы. Но ее путеводная истина чужда и ненавистна подлинной России, как и прежняя, ибо большевистский интернационал есть лишь волевое последствие космополитических блужданий и соблазнов русского безбожного, греховного интеллигентского духа». По мнению П. Сувчинского, «совершится великий завет России и сбудется пророческая ее тайна» только тогда, когда «умудренный и успокоенный народ и прозревшая интеллигенция примиренно объединятся под одним великим и всеразрешающим куполом Православной Церкви».
Эту мысль развивает богослов Г. Флоровский в своем опусе «Разрывы и связи» (София, 1921), где рассуждает о губительных для русской души последствиях революционных событий в России: «Гибель “географического отечества” заслоняет от нас ужас умирания человеческих душ… Не то страшно, что люди умирают, а то, что они перестают быть людьми. И от этого ужаса и страха выход есть только один. Не о “Великой России” только должно гореть наше сердце, но, прежде всего и первее всего, об очищении помраченной русской души. Не в горделивом загадывании вперед, не в пророчествах, не в наслаждении разливом национальных сил, не в созерцании сверхчеловеческой мощи и власти народной стихии, а в срастворенном со слезами покаянии и в горячей молитве, в благодатном прощении Свыше обретем мы право и верить, и надеяться, и пророчествовать, и звать».
Примечательно, что стоявший у истоков евразийства Г. Флоровский вскоре отрекся от него, более того, подверг его беспощадной критике. В статье под названием «Евразийский соблазн» («Современные записки», Париж, 1928) он заявил, что судьба евразийства – это история духовной неудачи. «Так случилось, что евразийцам первым удалось увидеть больше других, удалось не столько поставить, сколько расслышать живые и острые вопросы творимого дня. Справиться с ними, четко на них ответить они не сумели и не смогли. Ответили призрачным кружевом соблазнительных грез. Грезы всегда соблазнительны и опасны, когда их выдают и принимают за явь. В евразийских грезах малая правда сочетается с великим самообманом». В своей разоблачительной статье Г. Флоровский поставил под сомнение основные идеи евразийцев: «Так, географическое единство и своеобразие “евразийской” территории настолько поражает их, что в их представлениях подлинным субъектом исторического процесса и становления оказывается как бы территория, - даже не народы». Имеется в виду популярный в евразийстве термин «месторазвития», под которым подразумевается территория как основной факт и фактор исторического процесса. Да и определение «Евразия» тоже, по мнению богослова, нуждается в уточнении: «Россия есть Евразия! Согласимся, но потребуем твердого и ясного определения этого удачного, но смутного имени. В нем есть двусмысленность, и сами евразийцы вкладывают в него разные смыслы. 1. Евразия - это значит: ни Европа, ни Азия, - третий мир. 2. Евразия - это и Европа, и Азия, помесь или синтез двух, с преобладанием последнего. Между этими понятиями евразийцы колеблются. Геософически они довольно легко проводят обе границы, и западную, и восточную. Но в дальнейших планах восточная граница оставляется расплывчатой, и в пределы Евразии вводится слишком много Азии. Всегда есть пафос отвращения к Европе и крен в Азию. О родстве с Азией, и кровном, и духовном, евразийцы говорят всегда с подъемом и даже упоением, и в этом подъеме тонут и русские, и православные черты».
Меж тем идеи авторов теории евразийства нашли в свое время горячий отклик у мыслящих людей из разных стран и получили отражение в большом количестве публикаций, вышедших в двадцатых годах прошлого века в Берлине, Париже, Брюсселе, Софии, Белграде, Праге и других городах, где среди русских эмигрантов появились последователи этого интеллектуального движения. К середине тридцатых годов ХХ века евразийство стало угасать и к концу десятилетия прекратило свое существование, однако нельзя отрицать его привлекательности для людей, находящихся в поисках особой «русской идеи», способной пролить свет на значение и предназначение России.
Автор: Тамара Скок
