Спецкор Дагестана
Расула Гамзатова можно назвать везучим, счастливым человеком. Свое предназначение он осознал рано и следовал ему до конца дней. Отец передал ему талант, а мать – мудрое отношение к жизни. Война и репрессии обошли его стороной. Он был счастлив в браке, был любимым и любящим мужем, хорошим отцом. Легко находил общий язык с людьми, обладал незлобливым нравом и чувством юмора. Транслировал общечеловеческие ценности, опираясь на традиции своего народа. Любил родину и делал многое для её процветания. В полной мере реализовал поэтический дар. Имел верных друзей и соратников, вместе с которыми создал стихотворения и песни, ставшие любимыми у миллионов людей. Память о нем не угасает много лет, а творчество аварского поэта вдохновляет и не оставляет равнодушными читателей и исследователей из разных уголков мира.
Отец когда-то внушил ему важную мысль, ставшую для начинающего поэта основополагающей: силу ты будешь черпать только в том месте, где родился, стихи слагать ты должен на родном аварском языке. Этот постулат Гамзатов поставил во главу своего мировосприятия, и творил всю жизнь, опираясь на любовь к родному краю и языку предков. Даже имя свое он воспринимал как предназначение. «Расул по-арабски означает “посланец”, или, еще точнее, “представитель”. Так чей же я посланец, чей представитель?.. В какие бы края ни забросила меня судьба, я везде чувствую себя представителем той земли, тех гор, того аула, где я научился седлать коня. Я везде считаю себя специальным корреспондентом моего Дагестана», – признавался Гамзатов. Удивительно, но, живя в русскоязычной среде и прекрасно говоря по-русски, Гамзатов писал исключительно на аварском. В стихотворении «Родной язык» (перевод Наума Гребнева) поэт признавался, что слово предков обладает для него животворящими свойствами:
И, смутно слыша звук родимой речи,
Я оживал, и наступил тот миг,
Когда я понял, что меня излечит
Не врач, не знахарь, а родной язык.
Кого-то исцеляет от болезней
Другой язык, но мне на нем не петь,
И если завтра мой язык исчезнет,
То я готов сегодня умереть.
Я за него всегда душой болею,
Пусть говорят, что беден мой язык,
Пусть не звучит с трибуны ассамблеи,
Но, мне родной, он для меня велик.
То, что Гамзатов писал нерифмованные стихи только на аварском языке, не помешало ему обрести мировую известность как талантливому русскоязычному поэту. Заслуга в этом принадлежит блестящим переводчикам, среди которых прежде всего следует упомянуть Наума Гребнева. Именно стихотворное переложение Н. Гребнева стало основой для создания проникновенной песни «Журавли» («Мне кажется порою, что солдаты…», исп. М. Бернес), ставшей частью не только аварского и русского, но и общечеловеческого культурного кода. Текст «Журавлей» можно считать примером того, как правильно найденная мысль откликается в умах и сердцах других людей и вдохновляет их на сотворчество. Идея текста появилась у Расула Гамзатова во время его пребывания в Японии, пережившей ужасы атомных бомбардировок и их последствий. Русскоязычный текст Наума Гребнева, участника Великой Отечественной войны, –
это не просто зарифмованный подстрочник, это что-то очень личное, выстраданное. Гамзатов в память о друге писал: «Мой друг Наум Гребнев превосходно перевёл „Журавлей“ на русский язык. Он был не просто переводчиком, а почти соавтором. Оно оказалось ему ближе всех других стихов, ибо он сам – израненный воин, потерявший на войне своих близких и друзей. Оно стало для него собственной болью. Он говорил: „Этот стих обо мне и моих друзьях“. Теперь я горюю и о нём – и он нашёл место в журавлиной стае». Песня на стихи Гамзатова и Гребнева появилась благодаря горячему участию Марка Бернеса, привлекшего к её созданию композитора Яна Френкеля. Более того, М. Бернес привнес в первоначальный текст несколько изменений, которые были приняты не без боя. Так, текст стихотворения был сокращен, изменены строки «Мне кажется порою, что джигиты, с кровавых не пришедшие полей, в могилах братских не были зарыты, а превратились в белых журавлей», а также строчки «Летит, летит по небу клин усталый –
Мои друзья былые и родня» и «Настанет день, и с журавлиной стаей / Я улечу за тридевять земель». Все, кому знаком финальный текст песни, согласятся, что произведенные замены пошли на пользу и сделали произведение всечеловеческим, вневременным. «Журавлей» невозможно слушать без слез еще и потому, что исполнение Марка Бернеса, продолжительно болевшего и скончавшегося спустя месяц после записи этой песни, обладает невероятной глубиной и буквально пронзает душу.
Привлекали стихи аварского стихотворца и таких поэтов-переводчиков, как Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Владимир Солоухин, Яков Козловский. Им удалось, сохранив кавказский колорит и философию, передать любовь дагестанского поэта к родному краю, к матери, к правде, к заветам горцев. Гамзатов, прекрасно понимавший роль переводчика, наводящего мосты между народами и культурами, сам переводил на аварский язык произведения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, А. А. Блока, С. А. Есенина, В. В. Маяковского.
Мудрость предков, запечатленная в строках Гамзатова и преобразованная в русский текст, нередко звучала так актуально, эмоционально и ярко, что становилась близкой всем без исключения. Примером может служить текст, ставший основой для песни «Разве тот мужчина?» (пер. Я. Козловского, музыка О. Фельцмана). Надо отдать должное экспрессивному исполнению Муслима Магомаева, сила голоса которого и умение расставлять эмоциональные акценты сделали песню своеобразным кодексом чести, не теряющим актуальности в любые времена. В своем тексте Гамзатов, пользовавшийся всенародной любовью и уважением и тем возбуждавший зависть и ненависть недоброжелателей, буквально клеймил своих недругов, улыбавшихся в глаза, а за спиной строчивших пасквили в разные инстанции: «Кто готов подать нам стремя / И предать нас в то же время, / Разве тот мужчина?.. Кто исполненный усердья / Судит нас без милосердья, / Разве тот мужчина? / Кто даст слово, что булатно, / Но возьмёт его обратно, / Разве тот мужчина?..»
Но чаще в стихах Расула Гамзатова звучит благодарность друзьям, призыв понимать друг друга и прощать слабости и ошибки. Одними из самых известных песенных текстов о дружбе, оставившими заметный след в советской музыкальной культуре, стали «Берегите друзей» (пер. Н. Гребнева, музыка П. Аедоницкого, исп. И. Кобзон) и «Пожелание» (пер. Н. Гребнева, музыка А. Экимяна, исп. В. Кикабидзе). Первая песня звучала в миноре и носила покаянный характер («Люди, я прошу вас, ради бога, / Не стесняйтесь доброты своей. / На земле друзей не так уж много: / Опасайтесь потерять друзей. / Я иных придерживался правил, / В слабости усматривая зло. / Скольких в жизни я друзей оставил, / Сколько от меня друзей ушло…»), но вторая была жизнелюбива, празднична и заздравна («Я желаю вам друга такого, / Чтоб в тяжёлый, нерадостный час / Произнёс настоящее слово, / Что спасительным будет для вас. / Я хочу, чтобы песни звучали, / Чтоб вином наполнялся бокал, / Чтоб друг другу вы все пожелали / То, что я вам сейчас пожелал…»).
Салихат Гамзатова, дочь поэта, в эссе «Воспоминания об отце» отмечала, что его поэзия – это жизнь, где соседствуют грусть и веселье, драматизм и восхищение красотой. «Он написал очень много таких слов, которые, как он говорил в одном стихотворении, “спасительны” для человека: “берегите друзей”, “берегите матерей”, “берегите детей” и много других, став для людей тем настоящим другом, о котором писал в своих стихах... Я сама воспринимаю папину поэзию как бесценный духовный опыт живого и мудрого, благородного человека… Для меня он навсегда остался воплощением того, каким должен быть человек – добрым, щедрым, снисходительным». Салихат вспоминала, что, по мнению земляков, Расул Гамзатов считался «баракатным» человеком (баракат во многих языках Дагестана - «удача, благополучие»), добрая энергетика которого приносила успех тем, кто с ним пересекался. Думается, что эта «баракатность» была ему свойственна от природы и привлекала к нему людей по всему миру.
Творчество Р. Гамзатова нашло отклик за рубежом. Русский язык стал тем посредником, благодаря которому стихи аварского поэта распространились в мире и получили признание во многих странах. Отдавая должное переводчикам, способствовавшим его популярности, Гамзатов высоко оценивал их труд: «Переводчики делают важное государственное дело. Это труженики литературы, и о них надо говорить с уважением, особенно нам, национальным поэтам, их талантливой рукой и чутким сердцем подстрочники наших стихов оживляются, получают первоначальное поэтическое звучание на другом языке. Это большое счастье. Благодаря этому горская поэзия приобрела новые черты, умение создавать выразительные реалистические картины, и наши произведения приобрели тысячи новых читателей». За долгую творческую жизнь Гамзатову довелось побывать в разных государствах, где люди знали и ценили его произведения. Его стихи переведены на десятки языков, а сам автор был отмечен наградами, в том числе премией писателей Азии и Африки «Лотос», премией Джавахарлала Неру (Индия), премией Фирдоуси (Иран), международной премией имени Христо Ботева (Болгария) и многими другими.
Выступая за дружеское сотрудничество и добрососедство стран и народов, Р. Гамзатов всегда остро переживал за судьбу Земли. В своем цикле восьмистиший он поместил полное тревоги стихотворение:
Шар земной, для одних ты арбуз. На куски
Разрезают тебя и кромсают зубами.
Для других ты – лишь мяч, и, толпясь, игроки
То хватают тебя, то пинают ногами.
Шар земной для меня не арбуз и не мяч.
Шар земной, для меня ты - лицо дорогое,
Я слезинки твои утираю - не плачь,
Кровь смываю твою и пою над тобою.
Стихотворение в переводе Н. Гребнева, увы, и сегодня не потеряло своей актуальности. Миролюбие аварского поэта проявляется в призыве к народам мира: «О люди, пусть ваш дом достатком дышит, / Пусть озарят его покой и труд, / Пусть не кружится воронье над крышей, / Пусть ласточки над крышей гнезда вьют».
Впечатлений из своих поездок Гамзатов привозил немало, но всякий раз именно возвращение домой доставляло ему самую большую радость. «Я объездил его, этот мир, и увидел много диковинного. Мои глаза разбегались от обилия красоты, не зная, на чем остановиться. Они перескакивали с одного прекрасного храма на другой, с одного прекрасного человеческого лица на другое, но я знал, что, как бы ни было прекрасно то, что я вижу сейчас, завтра я увижу нечто еще более прекрасное... Миру, видишь ли, нет конца.
Пусть простят меня пагоды Индии, пирамиды Египта, базилики Италии, пусть простят меня автострады Америки, бульвары Парижа, парки Англии, горы Швейцарии, пусть простят меня женщины Польши, Японии, Рима – я любовался вами, но сердце мое билось спокойно, а если и учащалось его биение, то не настолько, чтобы пересыхало во рту и кружилась голова.
Отчего же сейчас, когда я снова увидел эти семьдесят саклей, приютившихся у подножия скал, сердце мое раскачалось в груди так, что больно ребрам, в глазах моих затуманилось и голова закружилась, будто я болен или пьян?
Неужели маленький дагестанский аул прекраснее Венеции, Каира или Калькутты? Неужели аварка, бредущая по тропинке с вязанкой дров, прекраснее высокорослой белокурой скандинавки? – задавался вопросам Гамзатов и сам отвечал на них. – Цада! Я брожу по твоим полям, и утренняя холодная роса омывает мои усталые ноги. Даже не в горных ручьях, а в родниках умываю я свое лицо. Говорят, если уж пить, то пить из источника. Говорят также – и мой отец это говорил, что мужчина может стать на колени только в двух случаях: чтобы напиться из родника и чтобы сорвать цветок. Ты, Цада, мой родник. Становлюсь на колени, припадаю губами и жадно пью из тебя».
Аул Цада (ныне Хунзахский район Дагестана) – место силы, завещанное Расулу Гамзатову его отцом, творившим под псевдонимом Гамзат Цадаса́ (в переводе с аварского – «из Цада»). Всю жизнь Расул равнялся на отца, сына крестьянина, ставшего со временем известным поэтом, драматургом, переводчиком и обладателем государственных премий. При этом свое творчество Гамзат Цадаса никогда не ставил на первое место.
Р. Гамзатов вспоминал, что о стихах его отец говорить не любил, а предпочитал с сыном делиться мудростью многочисленных народных легенд и притч, смысл которых раскрывался не сразу. Он брал ребенка на колени, прикрывал его полой своего тулупа и начинал «неторопливый мудрый рассказ» о тех, кто покинул родные земли, и о тех, кто остался верен своей земле, о старинных нравах и обычаях, о силе молитвы, о том, как восходит и заходит солнце, о горных дорогах и бурных реках… В книге «Мой Дагестан» Расул Гамзатов ведет такой же неторопливый рассказ о родном крае и об отце, в жизни которого все было подчинено простым законам жизни. «По-моему, он считал стихотворство несерьезным делом. Его серьезные дела были: пахать землю, чинить гумно, ухаживать за коровой и лошадью, очищать крышу от снега, а позже – принимать посильное участие в делах аула и даже района. Написав стихотворение, отец не очень заботился, где оно будет напечатано. Ему было все равно – центральная газета или стенная газета аульских пионеров. Я замечал, что стенной газете он радовался даже больше… Его заботой, тем, что наполняло его стихи, были сакля, семья, дети, аул, конь, страна, мир и земля, небо, дождик, солнце, трава. Правда, однажды он написал стихотворение о любви, о любимой женщине. Но чтобы никто не мог прочитать этого стихотворения, он написал его по-арабски. Это было стихотворение только для нее и для себя».
Гамзатов, взявший псевдоним, образованный от имени отца, вспоминал, что не меньше, а даже в большей степени, нежели рассказы отца, была для него значима материнская колыбельная. «Моя мать Хандулай была обычной и неграмотной женщиной. Родила четырех сыновей, двое из которых сложили головы на полях Великой Отечественной, вырастила дочь, была хорошей соседкой для соседей, надежной и отзывчивой родственницей для родных, понимала радость и умела оплакивать уходящих… Я горжусъ именно тем, что моя мать, как и миллионы других, была неторопливой, малословной, некрикливой и неплаксивой труженицей, хранительницей домашнего очага и извечных горских традиций в семье. Может, потому после расставания с ней и стало сквозить у меня в доме и как бы сникла душа…» Мать и отец были накрепко связаны с тем краем, где прошла их жизнь, они не представляли себе существование вне родных мест, поэтому не удивительно, что и Расул Гамзатов не мог жить без Дагестана, без своего Цада, где и жену себе присмотрел. Вместе они прожили пятьдесят лет, родили трех дочерей – Зарему, Патимат и Салихат, дождались внучат. Салихат тепло вспоминала об отце: «Он очень любил маму, и рассказ об их отношениях стал бы отдельной темой. Достаточно сказать, что, начиная с далекой молодости и до последних лет его жизни, он писал ей стихи, которые составили книгу «Патимат». Папа говорил: “Я не математик, я – патиматик, я доктор патиматических наук”». Действительно, науку «патиматику» Гамзатов изучил всесторонне, потому что его жена, дочь, сестра и даже теща носили одно имя – Патимат, трактующееся как «взрослая, мудрая».
Любимая Патимат была младше Расула на восемь лет и приходилась ему двоюродной племянницей. Она окончила в Махачкале педагогический институт, много лет руководила Дагестанским музеем изобразительных искусств и сделала очень много для пополнения его фондов и популяризации творчества художников Дагестана.
Как в свое время Гамзат Цадаса берег свои строчки для любимой, так и Расул Гамзатов не хотел обнародовать то сокровенное, что родилось в его душе и было предназначено лишь одной девушке:
Я о тебе, кто мне всего дороже,
Боюсь писать…
Вдруг кто-нибудь, любя,
Заговорит с другой любимой тоже
Словами, что нашел я для тебя.
Патимат стала для Расула и организатором быта, и надежным тылом, и эмоциональной опорой: «Он остался мягким, легко ранимым, переживающим за все человеком! Он робеет перед наглостью, теряется, не может он никак понять тех, кто нагло врет, обманывает. Говорю – не реагируй. Нет, не может. Он очень благородный человек, который щадит даже тех людей, которые сделали много плохого для него. Но, знаете, в поэзии Расул Гамзатович остается великолепно организованным человеком», – с любовью и уважением писала о муже Патимат. Оставшись в преклонном возрасте без жены, поэт не мог без слез говорить о ней и пережил ее всего на три года. Похоронены супруги Гамзатовы рядом и обрели вечный покой, как и хотели, на родной земле.
Я жизнь люблю, люблю я всю планету,
В ней каждый, даже малый уголок,
А более всего Страну Советов,
О ней я по-аварски пел, как мог.
Мне дорог край цветущий и свободный
От Балтики до Сахалина – весь.
Я за него погибну где угодно,
Но пусть меня зароют в землю здесь!
Чтоб у плиты могильной близ аула
Аварцы вспоминали иногда
Аварским словом земляка Расула –
Преемника Гамзата из Цада.
Автор: Тамара Скок
Фото: godliteratury.ru
Публикация создана в рамках совместного проекта порталов «Современный русский» и «Евразия сегодня», приуроченного к 25-летию создания Евразийской медиагруппы. Проект «На языке добра» посвящен людям, оказавшим большое влияние на формирование единого евразийского социокультурного пространства.